Перейти к верхней панели

Татьяна Тейвас, Эстония. #НЕ-яжмать


что ментально считает себя эстонцем, но знаний эстонского языка ему не хватает для обучения, на каждом уроке по несколько неизвестных слов. Вообще именно в этом возрасте билингвизм дал о себе знать той стороной, когда ни один из используемых языков не обеспечивает полного взаимопонимания и/или способности выразить мысль. Начался словесный салат — слова из разных языков стали составляться в одно предложение, требовалось время на то, чтобы вспомнить их значения. Вечерами мы сидели и я объясняла термины и слова, которые не запоминались в русском. Мы придумывали какие-то истории и даже стихи, в которых фигурировали эти слова и постепенно все начало становиться на свои места в речи устной и письменной. С эстонским я не могла помочь, этим занялась учительница. Языковых путаниц стало меньше.

Зато начались возрастные психи и стало совсем не до лингвистики. На фоне этого ребенок начал бойкотировать школу, объясняя, что ему там неинтересно, глупо и скучно. Оценки, в лучшем случае, были тройки. При том, что ребенок интеллектуально развит и имеет высокие математические способности. Но он отказался переходить в гимназию. Ушел в училище, где сейчас блестяще учится на программиста, очень увлечен и даже не разрешает себе болеть, чтобы не пропускать занятия.

В нашем случае воспитание акцентировалось не на особенностях билингва, а на обнаружении и уважении индивидуальной человеческой глубины. Долгими вечерами мы философствовали о разном: бытовом и космическом, о психологии и науке, делились впечатлениями или чем-то, что недавно узнали. У нас это называется «лежать и дрыгать ногами».

Когда в детстве сын падал и разбивал коленки, мы с мамой делали вид, что ничего не случилось и нарочито громко обсуждали «зайку-побегайку, который только что забежал вон в тот лес», что моментально высушивало слезы и выключало рев. Когда сын косячил, я говорила: «Это твоя жизнь, имеешь право! Вариантов несколько: если так, так и так, тогда то, то, и то. Выбирай сам. А можно меня не слушать и найти свой, неозвученный вариант». Иногда это повергало его в уныние. Плечи опускались, он шумно вздыхал, и думы были слышны даже за стенкой. Но чаще это взбадривало.

Важно было одно: он всегда мог прийти, поговорить и быть услышанным. И всегда имел право ничего не рассказывать, если ему так хотелось. Я верила, что личность моего сына — не семечка, которую я должна культивировать и обхаживать, а полноценная самодостаточная единица, в которой уже с рождения есть все необходимые знания и память обо всем на свете. Важно только не мешать и помочь вспомнить. Я верю в Человека вообще. И я верю в своего сына. 9 мая ему исполнилось 18 лет. Совсем недавно он признался: «Мне все равно, нравится тебе информация или нет. Я всегда буду говорить тебе правду, как есть. Я могу тебе не врать, потому, что ты никогда не морализаторствовала и не манипулировала полученной информацией».

Мое индивидуальное педагогическое правило — присматривать, не мешая; тихо создать опору в познании мира, внося жесткое вмешательство только в критически опасных моментах. Не знаю, насколько это про успех. Не знаю, насколько это универсально для других. Может, это больше никому это не подойдет. Хотяяя… 😉